Лариса Кубатченко
м. Одеса, інвалід І гр., освіта вища, друкувалася в періодичних виданнях України та за рубежем.
Пише вірші та прозу, ілюструє. Автор кількох збірок поетичних і прозових творів.
Сказка о маленькой фее
В старом-престаром замке жила маленькая Фея. А, может, это был вовсе и не замок, а просто — дом. Но стены у него были толстые, а окна высокие и узкие. И когда эта фея ложилась в своей комнате на подоконник, то почти вся умещалась на его холодной мраморной плите, а звездное небо было видно через переплетения фигурных рам, затянутых у самого потолка вуалью паутины, серебряной в отсветах уличных Фонарей. И еще в этом доме было много непослушных дверей. Но маленькая фея умела с ними справляться: как-никак она была ведь не простая девочка, а хоть чуть-чуть, но волшебница.
И когда в дом прокрадывались сумерки, а мама уходила на дежурство, девочка одевала свое самое красивое, будто сотканное из розового тумана, пышное платье, все в цветах и блестках, и гуляла по дому, как по дремучему лесу. А за нею струились запахи цветов и свежих трав. И хоть в коридорах было темно, девочка не боялась (ну, может чуточку только). Наверное, потому, что с нею гуляла и ее серая как дым, кошка Ася. Кошка тоже пахла цветами и травами.
Они шли по длинному коридору, а сквозняки облизывали своими остренькими холодными язычками ноги девочки, обтянутые тонкими белыми колготками. Правда, ступни ног были обуты в черные грубые ботинки с оранжевыми шнурками. Но ничего, так даже лучше: на них была мягкая толстая подошва и шаги ее не были слышны — прямо как у настоящей лесной волшебницы. Из-под дверей тоненькими усиками прорывались лучики электрического света — жильцы их большой коммунальной квартиры ужинали, смотрели телевизоры, укладывались спать.
В одной из таких комнат жила старая женщина. А может, и не очень старая. Но — тоже немножко волшебница, а волшебницы бывают или очень молодыми и красивыми, или — старыми. Ее волшебство было вот в чем: она умела придумывать сказки и рисовать их. А еще — букеты цветов, подаренные ей, стояли долго-долго, не увядая. Она говорила, что цветы лечат ее от плохого настроения и помогают придумывать новые интересные истории.
Сейчас девочка шла к ней, чтобы вместе придумать что-нибудь волшебное и "погулять в ее больших зеркалах", которых в ее комнате было множество. Но старая фея была не в духе и сказала:
— Что за манеры: выряжаться среди ночи в нарядное платье, взятое напрокат для выступления. Обливаться мамиными духами, да еще и бедную кошку купать ими. Ты видишь, как она ошалело облизывает свою шкурку. Готова содрать ее с себя... И вообще, мне некогда. Иди спать. А чтобы тебе легче уснулось, расскажи себе сказку... Придумай что-нибудь...
И девочка ушла. Дома она сняла платье, аккуратно повесила его на легкие плечики, запаковала в большой целлофановый мешок и положила на стул возле кровати: завтра в школе будет праздничный утренник, а она репетировала роль Главной Феи цветов. Правда, с новой сказкой не получилось: устала.
Утром, когда было еще по-зимнему совсем темно, девочка засветила огарок свечи, наскоро оделась и, шелестя неудобным скользким пакетом, выскользнула в "парадное". Вот там было страшно: казалось, на каждом повороте марша ее ждет кто-то мохнатый и черный. Поэтому она постаралась как можно быстрее выскочить на улицу, остро пахнущую бензином, птичьим пометом, сырым морским ветром. Только тут она облегченно вздохнула, а подкативший троллейбус распахнул двери, будто приглашал в гости.
Девочка вошла в нарядный салон, еще пахнущий заводской краской. И вдруг ей поверилось: ну, конечно же, этот троллейбус привезет ее, как Золушку, на бал. И она, Главная Фея цветов, будет повелевать там своими настырными подружками-цветами, которые ласково и покорно склонятся, повинуясь только жесту ее доброй руки — такую мизансцену поставил режиссер, пообещавший, что их будут снимать для кино.
Правда, потом, в пыльном, плохо освещенном классе ее восторженность несколько поубавилась, к тому же было холодно в воздушном платье; а потом, когда подружки надели свои нарядные сценические костюмы — и совсем растерялась: их платья оказались неожиданно красивыми.
Да и к тому же — ее ботинки... И, как к спасителю, бросилась она к толстой рыжей Аньке, которая была в костюме Белой розы. Она сменила свои повседневные серебристые сапожки на легкие атласные туфельки, а к пряжкам на них, были пришпилены тоже большие розы.
— Анечка! Дай мне, пожалуйста, на выступление свои сапожки, — не узнавая своего голоса, заискивающе попросила девочка.
— Ага, счас! Разбежалась... — хмыкнула та. — Как Главная Фея — так ты, а как костюм купить — так пускай кто-то одолжит!
И отпарировала своей обычной фразой, отсекавшей, как бритва, все просьбы, обращенные к ней: "Мои родители денег не куют"!
А потом началась сутолока: приехали киношники, осветители стали таскать "софиты", кабели электропитания черными змеями запетляли по полу. Накрашенная, как матрешка, учительница в соломенных кудельках кричала на детей, не разрешая подходить к опасной аппаратуре. Бородатый черный режиссер, скрипя кожаной курткой, ловил их, вертких, как шарики ртути, и пытался строить мизансцены. Помреж — длинноногое создание не то мужского, не то женского пола, размахивал листами сценария и метался по залу. К тому же, родители, несмотря на строжайший запрет, все-таки "просочились" и, выхватывая своих чад из толпы, подсовывали поближе к "первому плану".
Девочку тоже дергали. Что-то показывали, кричали, а она, оглушенная, осоловело повиновалась. Сейчас это был ребенок. Испуганный и растерянный. О прекрасной Главной Фее цветов было забыто напрочь.
И вдруг в этом калейдоскопе, в мелькании у самых ее глаз злых рук, чужих животов и задов — мелькнуло лицо ее матери. Встревоженное. Почти испуганное.
— Что с тобой, моя родная!? — и ее руки обняли плечи девочки. Дочь уткнулась в теплые ладони и разрыдалась. Вся боль от неисполнившихся мечтаний, неудовлетворенного детского, — но уже такого женского! — честолюбия, обида, зависть — все было в этих слезах.
— Мама, мамочка!. Забери меня отсюда! Они смеются надо мной! — выталкивала между всхлипами она.
Тот эпизод с ботинками показался ей сейчас вдруг вселенским горем. Это они, эти ботинки, виной всему! Малышка с размаху шлепнулась на какой-то стул и, путаясь в шнуровке, стала их сдергивать. Мать привлекла ее к себе, укрыв, защитив собою от толчеи и гама. Девочка успокоилась. Все встало на свои места: мама была рядом, и мир стал снова понятным и уютным.
Включили софиты. И она, обласканная, спокойно пошла под их свет. Девочка была Главной феей цветов, а они — цветы, покорно склонились в глубоком поклоне (реверансе) перед Феей так, как того требовал режиссер, и так, как хотелось этого Ей.
А ее голос, незнакомый и чистый, серебряной струной зазвенел под сводами зала, заставив теснившуюся у входа толпу, недавно разгоряченную и почти враждебную, замереть от почти забытого сладостного чувства восхищения.
Потом в ее старом доме был праздничный вечер. Мама опять ушла на дежурство, а девочку пригласила к себе соседка, которая тоже была немножко Волшебницей!
Потрескивали свечи — уже не огарки, а нарядные, праздничные, в высоких подсвечниках, наполняя комнату теплым таинственным полусветом-полумраком. На столе, застеленном жесткой крахмальной скатертью, желтоватой и твердой как кость, в хрустальной вазе царили над столом роскошные цветы, разливая по комнате запахи лугов и полей.
А посредине стоял торт. Маленький. Но от него плыл такой аромат, что у девочки что-то сжалось где-то там, в самой серединке грудной клетки.
— На-поле-он, — сказала соседка непонятное, и указала на Него.
— Нет, на-столе-он, — весело поправила ее розовая Фея, — она опять была в своем "воздушном" платье. (Господи, откуда малышке было знать, что это название торта, пришедшее из праздничных вечеров детства ее соседки). А потом женщина, совсем так, как говорят добрые волшебницы в сказках, сказала:
— Закрой глаза и протяни ко мне свои руки.
Девочка смежила веки: она уже знала, что Сказка началась...
В ее ладошки легло что-то твердое, прохладное и ласковое. И она широко распахнула ресницы. Там — о чудо! — лежали атласные, балетные башмачки-пуанты.
— Это тебе подарок от мамы, — почему-то грустно сказала соседка. — Она попросила передать тебе их в рождественскую ночь, — ведь ты же знаешь, что дежурства в праздники оплачиваются вдвойне.
Ах, как девочка обрадовалась подарку! Она кружилась у зеркала, подпрыгивала, делала реверансы, представляя себя принцессой, от счастья даже не запомнила вкуса торта.
Потом, не снимая пуантов, забралась на тахту. Уютно уткнувшись в мягкое тело женщины, и счастливо улыбаясь, уснула.
А утром пришла усталая мама — дежурство выдалось хлопотным. Она расцеловала девочку, порадовавшись тому, как засветилось ее худенькое личико при одном воспоминании о мамином подарке.
